Подкаст с д-р Ириной Стефански

Д-р Стефански:

Если честно, в большинстве случаев рак молочной железы вообще не даёт симптомов на ранней стадии.

Именно поэтому маммография так важна.
Она позволяет увидеть изменения ещё до того, как женщина что-то почувствует.

Но… иногда признаки всё же есть.

Это может быть небольшой узел, который раньше не прощупывался.
Иногда — изменение формы груди.
Иногда — кожа становится плотнее, или появляется втяжение.

Бывает и выделение из соска.

И вот здесь возникает вопрос — это обязательно рак?
Нет. В большинстве случаев — нет.

Но если изменение появилось и не проходит…
это уже повод не ждать.

Д-р Стефански:

Обычно всё начинается с маммографии.

Это базовое исследование, особенно в рамках скрининга.
Оно позволяет увидеть микрокальцинаты и изменения ткани, которые не ощущаются руками.

Но часто этого недостаточно.

Тогда мы добавляем УЗИ.
Оно помогает понять структуру образования — плотное оно или жидкостное, как оно выглядит.

А вот MRI — это уже более чувствительное исследование.
Мы используем его не всем подряд.

Например, у женщин с высоким генетическим риском(BRCA1\2).
Или когда нужно понять реальный объём заболевания.

То есть каждая методика — это не “лучше или хуже”.
Это просто разные инструменты.
И мы их комбинируем.

Д-р Стефански:

Окончательный диагноз ставится только после биопсии.

И тут важно понимать — биопсия бывает разной.
Иногда под контролем УЗИ.
Иногда — маммографии.
А в некоторых случаях — MRI.

Мы берём небольшой фрагмент ткани и отправляем его на патологию.

И вот здесь происходит самое важное.

Это не просто ответ “есть рак или нет”.
На самом деле мы получаем гораздо больше информации.

Тип опухоли.
Её поведение.
И, по сути, направление лечения.

То есть биопсия — это уже не только диагностика.
Это первый шаг к принятию решений.

Д-р Стефански:

Вот здесь часто начинается путаница.

Потому что пациентка слышит “рак молочной железы”…и думает, что это один диагноз.

Но это не так.

На практике — это несколько разных типов заболеваний.

Мы смотрим, реагирует ли опухоль на гормоны — эстроген, прогестерон.
Есть ли повышенная экспрессия HER2.
И насколько быстро делятся клетки — это как раз Ki-67.

Зачем это всё?

Потому что от этого зависит лечение.

Например, если опухоль гормонально чувствительная — мы можем использовать гормональную терапию.
Если есть HER2 — добавляются таргетные препараты.

То есть мы не лечим “рак груди в целом”.
Мы лечим конкретную биологию опухоли.

Д-р Стефански:

Да, это, пожалуй, самый частый вопрос.

И он абсолютно логичный.

Снаружи это может выглядеть одинаково: “рак молочной железы”.

Но если смотреть глубже — это могут быть совершенно разные ситуации.

Разный размер опухоли.
Разное вовлечение лимфоузлов.
Разные молекулярные характеристики.

Например.

Одна пациентка — маленькая гормональная опухоль, без лимфоузлов.
В таком случае — я рекомендую операцию, и потом гормональную терапию.

Другая пациентка — HER2-положительная опухоль или triple negative.
Здесь мы часто начинаем с лекарственного лечения.

Почему?

Потому что такие опухоли могут очень хорошо ответить на терапию ещё до операции.

Иногда мы даже видим полное исчезновение опухоли.

И вот это важно понять.

Мы не выбираем лечение “по шаблону”.
Мы подбираем его под конкретную ситуацию.

Под конкретную пациентку.

Д-р Стефански:

Раньше почти всегда начинали с операции.

Удаляли опухоль — и уже потом добавляли лечение.
Химиотерапию, гормональную терапию, иногда таргетную.

Сегодня подход изменился.

В некоторых ситуациях мы сознательно начинаем с лекарственного лечения до операции.
Это называется неоадъювантная терапия.

Зачем это делается?

Во-первых — уменьшить опухоль.
Иногда это позволяет вместо полной операции сделать органосохраняющую.

Но не только.

Мы также смотрим, как опухоль реагирует. Это очень важная информация.

Например, при HER2-положительных или triple negative опухолях мы нередко видим очень хороший ответ.

Иногда — полный.

И тогда у нас появляется понимание, что выбранное лечение действительно работает.

Д-р Стефански:

В большинстве случаев мы стараемся сохранить грудь.

Если опухоль небольшая, расположена локально, и мы можем удалить её с чистыми краями — этого достаточно.

После такой операции обычно проводится лучевая терапия.
Это снижает риск местного рецидива.

Но есть ситуации, когда лучше выполнить мастэктомию.

Например:

если опухоль большая относительно объёма груди, если есть несколько очагов, или если есть генетический фактор риска — например, мутация BRCA.

И здесь важно сказать ещё одну вещь.

Сегодня хирургия — это не только удаление.
Это ещё и реконструкция.

Во многих случаях можно восстановить форму груди, иногда сразу во время операции.

Д-р Стефански:

Лимфатические узлы — это один из ключевых факторов.

Они помогают понять, распространилась ли болезнь за пределы самой груди.

Но мы не удаляем их “на всякий случай”, как это делали раньше.

Сегодня чаще всего выполняется так называемая биопсия сторожевого лимфоузла.

Это первый узел, в который теоретически могла попасть опухоль.

Если он чистый — обычно на этом мы останавливаемся.
Нет необходимости в более обширной операции.

Если есть поражение — тогда уже решаем, что делать дальше.
Иногда требуется дополнительное удаление.
Иногда — лучевая терапия.

И вот здесь нет одного сценария для всех.

Каждое решение — это баланс между онкологической безопасностью и качеством жизни.

Д-р Стефански:

Лучевая терапия — это не “дополнение на всякий случай”.

У неё есть очень конкретная задача —уничтожить микроскопические клетки, которые могли остаться.

Если выполняется органосохраняющая операция, лучевая терапия почти всегда является частью лечения.

Почему?

Потому что даже если мы удалили опухоль полностью, мы не видим всё на микроскопическом уровне.

А вот после мастэктомии — всё зависит от ситуации.

Размер опухоли.
Лимфатические узлы.
Границы резекции.

Иногда лучевая терапия не нужна.
Иногда — наоборот, она играет ключевую роль.

Д-р Стефански:

Это, наверное, самый эмоционально сложный вопрос.

И первое, что важно сказать — химиотерапия нужна не всем.

Решение зависит от нескольких факторов.

Размер опухоли.
Лимфатические узлы.
И, что особенно важно — биология опухоли.

Например, при гормонально чувствительных опухолях, мы иногда можем обойтись без химиотерапии.

Есть даже геномные тесты, которые помогают оценить, даст ли она реальную пользу.

Но при более агрессивных типах — например, triple negative или HER2-положительных опухолях — химиотерапия часто остаётся важной частью лечения.

И здесь важно понимать:

мы не назначаем химиотерапию “по привычке”.
Мы стараемся понять, нужна ли она именно этой пациентке.

Д-р Стефански:

Изменилось многое.

Раньше подход был более одинаковым.
Сегодня он стал гораздо точнее.

Мы лучше понимаем биологию опухолей.
Мы знаем, что не существует “одного рака молочной железы”.

Появились таргетные препараты.
Иммунотерапия в определённых ситуациях.
Новые комбинации лечения.

Но, возможно, самое важное изменение — это не сами препараты.

Это подход.

Мы всё чаще задаём вопрос: а нужно ли пациентке именно этот объём лечения?

Иногда лечение можно уменьшить.
Иногда — наоборот, усилить.

И это уже совсем другой уровень медицины.

Д-р Стефански:

Наверное, самое главное — не пытаться сразу всё понять и решить.

Диагноз всегда звучит тяжело.
И это нормально — чувствовать растерянность.

Но важно помнить: рак молочной железы — это не одна болезнь.
И в большинстве случаев есть несколько вариантов лечения.

Решение не принимается за один день.
И не должно приниматься в спешке.

Есть время разобраться.
Задать вопросы.
Понять, какой путь подходит именно вам.

И вот в этот момент важно, чтобы рядом был врач, который может объяснить спокойно.

Без давления.